Надежда Маркалова

Лингво-фантастическое исследование

     Научная фантастика - пожалуй, самый философский вид литературы. Как и философия, существующая тысячи лет, фантастика, существующая как жанр чуть более столетия, всегда задавала те же вопросы, что и философия: что есть человек, откуда он вышел и куда он идет.
     Особенность научной фантастики состоит в том, что автор предлагает читателю некое научное или не совсем научное допущение и далее строит вокруг него ту картину мира, которая, по его мнению, сложится при существовании данного допущения. То есть, строит несколько иную модель реальности, научной, технологической, культурной, одним словом - социальной реальности. Поскольку мы говорим о моделировании социальных процессов (науки, искусства, культуры, технических достижений), то можно говорить о моделировании сознания и языковых проблем в том числе.
     Вот на этой части фантастики мы и остановимся. Хотелось бы сделать краткий обзор лингвофилософских идей, которые получают свое преломление в научной фантастике.
     Среди мифологических аспектов языка, привлекавших внимание мыслителей древности, были особенно выделены два: имена вещей и их создатель. "Имя вещи мыслится неразрывно связанным с самой вещью, ее неотъемлемой частью <…>. Каждая вещь - единый целостный комплекс, живой носитель конкретных отношений, от которого не абстрагируются отдельные элементы, в том числе имя. Имя не существует вне вещи, и совершая какие-либо операции над именем, мы воздействуем на вещь, подчиняя ее нашей воле. Отсюда сила заговоров, заклинаний, отсюда стремление "первобытного" человека "засекретить" имена тех предметов, которые он считает нужным обезопасить от враждебного воздействия, тенденция к созданию тайных языков. На принципе взаимозаменяемости имени и вещи покоится вся словесная магия" [10]. Таким образом, слово становится орудием воздействия на реальность. Ничуть не хуже об этом сказала Урсула Ле Гуин в "Правиле имен": "Имя отражает предмет. <…> А Настоящее Имя есть сущность предмета. Назвать Имя - значит повелевать этим предметом" [25]. В мире "Волшебника Земноморья" человек, зная истинное имя вещи, мог ею управлять. Именно поэтому люди старались скрывать свои истинные имена, а истинный язык стал тайной, доступной только избранным. Можно догадаться, что Урсула Ле Гуин заимствовала идею если не у Платона, то у культуры коренных американцев (отец писательницы был антропологом и изучал американских индейцев). А индейцы, как мы знаем, действительно скрывали свои настоящие имена, пользуясь прозвищами. Беря что-то в долг, индеец оставлял в залог свое имя. Божественное Слово имеет реальную силу в дилогии Сергея Лукьяненко "Холодные берега" - "Близится утро". Но сила Слова здесь довольно однозначна - это ключ к замерзшей бездне, в которую, как в хранилище, можно поместить любой предмет.
     Гораздо глубже воздействие слова или имени в мире, описанном Тэдом Чаном в рассказе "72 буквы". Здесь идея Платона о том, что можно "добавлять и отнимать у имен буквы как кому заблагорассудится" и тогда "с еще большим удобством всякое имя можно будет приладить ко всякой вещи", обрела вполне реальную силу [7].
     "Он и доктор Эшборн предполагали, что создание животных, способных к воспроизводству, означает снабжение их заранее сформированными зародышами, потому что именно таким способом пользуется природа. В результате они проглядели другую возможность: если существо может быть выражено именем, то воспроизводство такого существа эквивалентно копированию имени. И вместо крошечного аналога своего тела организм может содержать внутри себя свой лексический образ.
     Человечество одновременно станет и передатчиком имени, и его продуктом. Каждое поколение будет и сосудом, и его содержимым" [35]. Герой-номинатор получил "онтогенический код вида, спрессованный в семьдесят две буквы" [там же]. Наш генетический код - есть божественное имя, лексический образ человеческого рода, сам себя воспроизводящий. Может быть не даром ученые, говоря о геноме человека, используют ключевые слова "код" и "расшифровать".

     Созданная Хомским генеративная лингвистика послужила основой романа Йена Уотсона "Вложение". Вот, что пишет об этом романе Вл. Гаков:
     "Один из самых ярких примеров "лингвистической научной фантастики", роман вызывает в памяти плеяду великих предтеч-соотечественников автора, от Льюиса Кэрролла до Толкина. Это глубокая и многоплановая (и притом отлично "организованная") книга о языке. О его силе и ограниченности, неизбежной при попытках адекватно описать все богатство окружающего мира; о его уникальной миссии - служить мостиком общения, и о пока гипотетических возможностях языка творить реальность, а не только ее описывать. Герои, будь то группа детей, в экспериментальных целях изучающих некий искусственный язык, или племя индейцев, с помощью природного психотропного снадобья возвратившихся к забытому "исконному" языку, а также инопланетяне, стремящиеся понять (а не просто изучить) язык землян с целью установления Контакта, - все они активно вторгаются в реальность, неизбежно ее меняя". [4]
     Об изменении реальности с помощью языка повествует и притча Элеонор Арнасон "Пять дочерей грамматистки":
     "Старшая дочь поразмыслила и развязала мешок. Из него посыпались существительные, четкие и определенные. "Небо" взмыло ввысь и заполнило серость в вышине. "Солнце" взлетело вверх и озарило небо. "Трава" поднялась над смутной серой землей. "Дуб", "вяз" и "тополь" выросли над травой" [17]. Продолжением этих идей можно считать и рассказ Евгения Лукина "Словесники". Как и в "Правиле имен" Ле Гуин, где "беспечно брошенное прилагательное могло испортить погоду на всю неделю", в "Словесниках" каждое произнесенное персонажами слово мгновенно изменяет реальность. Оттого им приходится думать, как бы не сболтнуть лишнего.

     Человеческое мышление неразрывно связано с языком. Язык - это призма, сквозь которую человек видит мир. Немецкий мыслитель, дипломат и лингвист Вильгельм фон Гумбольдт писал: "Человек <…> живет с предметами так, как их преподносит ему язык" [6]. Действительно, разные люди глядят на мир по-разному. Это зависит от их воспитания, образования, уклада жизни и особенно - профессиональной деятельности. Там, где городской житель видит землю и траву, бывалый охотник увидит пробегавшего здесь зверя, узнает, возраст, вес и даже эмоциональное состояние животного - все дело в чтении следов. Глаза смотрят, но видит ум. Точно также и с языком. Люди, говорящие на разных языках, видят в мире то, что в нем вычленяет и называет им их язык. Если в нашем языке нет понятия для чего-то, то этого чего-то нет и в нашей действительности. "Как ни одно понятие невозможно без языка, так без него для нашей души не существует ни одного предмета, потому что даже любой внешний предмет для нее обретает полноту реальности только через посредство понятия" [там же]. "Вначале было слово. Пока что-то не названо, оно не существует," - вторит ему героиня "Вавилона-17". Например, у эскимосов существуют множество названий для определения снега: мокрый снег, липкий снег, снег хлопьями, падающий снег, мелкий снег и тд. Потому что это очень важно, порой их жизнь может зависеть от того, какой на льду снег. Зато в их языке нет такого множества названий для цветов [2]. Эту же идею можно встретить в "Вавилоне-17" Самюеля Дилени:
     "Возьмите этих кирибианцев, у которых достаточно знаний, чтобы их вареные яйца несли их от звезды к звезде: у них нет слова "дом", "жилье", "жилище". "Мы должны защищать свои дома и семьи". Когда готовили договор между нами и Кирибией во Дворе Внешних Миров, я помню, понадобилось сорок пять минут, чтобы сказать эту фразу по-кирибиански. Вся их культура основана на жаре и смене температур. Наше счастье, что они знали, что такое семья, кроме людей, они единственные имеют семьи. Но что касается "дома", то кончили следующим описанием: "...помещение, которое создает температурное различие с внешним окружением на такое количество градусов, которое делает возможным существование организма с температурой тела в 98,6 градуса; это же помещение способно понизить температуру в жаркий сезон и повысить ее в холодный; где имеются условия для сохранения от порчи органических веществ, используемых в пищу, а также для нагрева их до температуры кипящей воды, чтобы сделать их вкус более соответствующим для обитающих в этом помещении, которые благодаря смене миллионов жарких и холодных сезонов приспособились к таким изменениям температуры..." и так далее. В конце концов, нам удалось дать им некоторое представление об идее "дома" и о том, почему его нужно защищать" [19].
     Поскольку наш язык - это призма, показывающая нам мир, то разные языки - это разные призмы и, соответственно, разные картины мира. "Когда вы изучаете другой язык, вы узнаете, как другой народ видит мир, вселенную" [там же]. Об этом повествует теория лингвистической относительности Сепира-Уорфа.
     В известной лингвистической работе "Отношение норм поведения и мышления к языку" Бенждамин Уорф исследует язык индейцев хопи, описывая их картину мира через призму их языка. Он говорит о том, что членение временной составляющей мира на чисто пространственные понятия "впереди-сзади" вовсе не универсально. На языке хопи нельзя сказать "лето жаркое", потому что лето не "есть", оно "сейчас" или "недавно", это понятие времени, а не предмета [11]. Пожалуй, лучше всего из фантастов об этом написал Сирил Корнблат в рассказе "Две судьбы":
     "Нахатаспе часто любил шутить, утверждая, что дети индейцев племени хопи начинают разбираться в теории относительности Эйнштейна сразу же, как только научатся разговаривать - и в этом была определенная доля истины. В языке хопи - так же, как и в их мышлении - отсутствовали времена глаголов и соответственно не было понятия времени как чего-то реально существующего. В нем не было ничего похожего на подлежащее и сказуемое, как в индоевропейских языках, и поэтому в их мышлении отсутствовала присущая этим языкам причинно-временная связь. В языке хопи и в их образе мыслей все было навечно скреплено в одном всеобъемлющем взаимоотношении, представлявшем из себя выкристаллизованную структуру пространственно-временных событий, которая существовала просто потому, что была как таковая" [24].
     Таким образом, грамматика языка (а не только его лексика) определенным образом описывает нам картину мира. Одну и ту же физическую вселенную можно описать по-разному. Это и будет призмой, изменяющей наше видение мира. На языке, не имеющем категории времени (не описывающем причинно-следственные связи), с одинаковой ясностью можно мыслить как прошлое, так и будущее. Об этом повествует рассказ Тэда Чана "История твоей жизни":
     "Обычно Гептапод Б воздействует лишь на мою память, а мое сознание переползает изо дня в день, как и прежде: крошечная светящаяся точка упрямо ползет вперед по стреле времени, с той лишь разницей, что пепел памяти и позади нее, и впереди. И эта точка не горит... светит, но не греет.
     Но бывает, что Гептапод Б берет власть в свои руки, и тогда внезапной вспышкой передо мной открывается прошлое и будущее одновременно; тусклая точка сознания обращается в раскаленный уголь протяженностью в пятьдесят лет, яростно пылающий вне времени. В таких озарениях я вижу - чувствую - воспринимаю целую эпоху как великую симультанность; она включает весь остаток моей жизни" [36].
     Уорф пришел к идее о лингвистической относительности, беседуя с жертвами пожара, которые описывали ему причину возникновения огня. Оказалось, люди поистине "жили с предметами так, как их преподносил им язык": если на полу валяется "железный лом", то он по определению не горит, неважно, что "лом" состоит из плат, на которых все еще есть парафин. Или, если сказано, что это "чан с водой", то в него можно бросить зажженный окурок, неважно, что на воде плавает пленка из бензина [11].
     Гипотеза Уорфа приводит к неизбежному выводу: если язык действительно определяет восприятие реальности, то тот, кто контролирует язык, контролирует и восприятие реальности. Если язык можно контролировать, то он может стать орудием ограничения мышления в руках любого деспота. Это нашло свое отражение в романе Джорджа Оруэлла "1984". Новояз создан так, чтобы определенные мысли на нем нельзя было помыслить. Но новояз был распространен только среди партийных работников, обычные люди пользовались обычным языком. По мнению лингвистов Оруэлл ошибался - язык нельзя контролировать до такой степени, он развивается стихийно [].
     Немецкий философ Мартин Хайдеггер назвал язык "домом бытия" []. Человек не может выйти за пределы своего языка, поэтому очень часто "диалог между домами оказывается почти невозможным" []. Эта идея лежит в основе многих произведений о взаимном непонимании различных межпланетных контактов.
     В небольшом рассказе Ларри Нивена "Три сцены: урок грамматики" рассказывается о мышлении иной расы, в языке которой есть несколько форм местоимений принадлежности: внутренняя, собственности и отношения. Внутренняя - "моя рука", собственности - "мой стул", отношения - "моя мать". Инопланетяне решают завоевать Землю, поскольку у землян только одна форма местоимений, одинаковая для вещей отчуждаемых (моя шляпа) и неотчуждаемых (моя рука). Они рассчитали, что земляне мыслят собственность неотъемлемой частью их жизни и все как один умрут, защищая ее. К сожалению, инопланетяне ни изучили достаточно глубоко ни одного земного языка, в латинском есть грамматические категории принадлежности, которые различают отчуждаемую собственность и неотчуждаемую. А также существуют глаголы английского языка "иметь" и "носить", в которых содержится данное различие [2].
     Наиболее полно гипотеза Сепира-Уорфа в действии описана в романе Джека Вэнса "Языки Пао". Лингвистика здесь не просто часть сюжета, она и составляет весь сюжет. В языке паонитов нет глаголов, они мыслят не категориями действия, а категориями состояний. Именно поэтому они не могут дать отпор агрессору. Тогда на планете искусственно внедряют разные языки для разных категорий граждан: для солдат, для изобретателей, для торговцев, творческих работников и т.д. Например, для будущих солдат предлагался язык с четкой грамматикой и некоторыми словами, специально созданными так, чтобы при их использовании мыслились определенные категории, например: удовольствие и сопротивление, отдых и стыд, инопланетянин и враг соответственно становятся синонимами. Для разных категорий граждан одно понятие, например, "удачливый человек" будет означать разное: для коммивояжеров и экономистов это будет значить "победивший в конкурентной борьбе", а для изобретателей - "успешный производитель" [18].

     О связи между изменениями в языке и средой обитания людей писал Самюэл Дилени в романе "Баллада о Бете-2". Речь в романе идет о событиях, случившихся очень давно на кораблях поколений, когда люди столетиями путешествовали в космосе. Антрополог восстанавливает по балладе трагические события, случившиеся с колонистами. Так как люди веками жили в невесомости, понятия координации в пространстве у них почти отмерли. "Сверху", "снизу", "сбоку", "под", "над", "между" стали синонимами. Это вызывает затруднения для землянина. В его же в романе "Вавилон-17" описан язык, в котором нет понятия "я". Человек, говорящий на этом языке не воспринимает себя как личность, у него нет инстинкта самосохранения, его можно использовать как подрывника-камикадзе без его ведома. Дилени создает различные диалекты в романе "Нова", коды в повести "Время, словно низка самоцветов". В "Балладе о Бете-2" и "Пересечении Энштейна" его интересуют также погрешности в передаче информации во времени, когда между отправителем информации и получателем проходят века, и культура, которую описывали эти слова, давно утеряна. Особенно специалисты отмечают его роман "Тритон". Профессор лингвистики Университета Северной Каролины Уолтер Мейерс пишет: "Тритон" - это целый склад лингвистических тем, но они не описаны также подробно, как в "Вавилоне-17", где автор буквально запутывается в них. Его главный интерес в "Тритоне" это семантика, но не семантика Коржибски, а та, что содержится в философии языка. В эпиграфе каждой из семи глав романа можно найти цитаты из Витгенштейна, Куайна и даже Фуко" [1].
     Если писатель по-настоящему хочет показать отличие в мышлении и культурах инопланетных рас, он использует особые языковые средства для достижения своей цели. Такие произведения особенно интересны.
     "Аскетическая практика и духовная культура, притом, религий весьма различных, как известно, запрещает произносить слово "я" [13]. Так в романе "Время перемен" Роберт Сильверберг создал культуру, в которой употребление местоимений "я" и "меня" считается неприличным. Он описывает как предпосылки такого запрета, так и его последствия для говорящих на данном языке.
     "Тем самым вам отказано в целом образе мышления, сопутствующем употреблению таких слов, как "я" и "мне", - покачал он головой. - Заповедь заставляет вас ваши личные дела придерживать внутри себя и допускает откровенность лишь со своими побратимами и исповедниками. Обычай возводить вокруг себя стены оказал влияние даже на вашу грамматику" [32].
     Фантасты также пытаются прогнозировать и изменение языка. Конни Уиллис, например, в рассказах "Посиневшая луна" и "Тайм-аут" исследует возможность изменения формы нерегулярных глаголов и замены ее регулярными. Тоже самое попытался описать Спрэг Де Камп в своем эссе "Язык для путешественников во времени". Он говорит о постоянном укорачивании слов и предложений для передачи большего количества информации за тот же отрезок времени. Язык становится более компактным, но менее гибким, говорящим приходится догадываться о большинстве невысказанных слов, неправильная догадка ведет к сбою в коммуникации между двумя говорящими.
     Кроме того, именно с помощью языка автор получает возможность показать иной разум, отличный от человеческого. Экзистенциалисты много пишут об одиночестве и отчуждении человека, о проблемах взаимопонимания, но они-таки ограничены исследованием индивидуальных человеческих сознаний, которые, в общем-то, родственны друг другу. Мы все живем на одной планете, проходим одинаковые жизненные стадии и социализируемся примерно одинаково. Но каким будет разум совершенно иного создания? Где граница, за которой - абсолютное непонимание? Роман "Солярис" Станислава Лема - это роман о непонимании. Человечество не смогло установить контакт с разумным океаном в силу отсутствия хоть сколько-нибудь похожих понятий. На основе наличия или отсутствия в языках разных рас тех или иных понятий можно сделать любопытные выводы. Например, в рассказе Ларри Нивена "Нейтронная звезда" Беовульф Шеффер обнаружил, что секретная планета кукольников не имеет лун. И все потому, что кукольники не имели понятия о приливах и отливах. Информация, за неразглашение которой кукольники хорошо ему заплатили.
     Кэролин Черри, сама лингвист по профессии, описала контакт людей с разумными инсектоидами. Это раса, у которой совершенно другое понятие о смерти, поскольку семья (курган) это единый коллективный разум, единая память, которую отдельные особи передают из поколения в поколение. Смерть здесь будет означать смерть всего кургана, всей семьи, уничтожение памяти, хранящейся тысячелетиями. Это слишком страшно, чтобы об этом думать. С другой стороны жизнь отдельной особи не значит ничего. Особи запросто приносятся в жертву. В процессе контакта с людьми, инсектоиды восприняли идею самоценности отдельной особи и понятие индивидуальной смерти. Это потрясло их настолько, что они создали эликсир бессмертия для людей.

     Со времен Декарта философы пытались изобрести идеальный язык науки, в котором многозначность слов обыденного языка была бы устранена. В начале XX века Людвиг Витгенштейн в "Логико-философском трактате" предложил идею создания совершенного языка, который бы отображал структуру реальности с точность географической карты. Философам это так и не удалось, Витгенштейн сам отказался от своих ранних идей, говоря, что "язык- это лабиринт путей. Вы можете подойти к какому-то участку с одной стороны и знать, куда идти дальше, а можете, попав в то же самое место с другой стороны, заблудиться" [цитируется по: 12].
     Но зато создание идеального языка вполне удалось фантастам: "Нормальные языки родились во времена невежества и предрассудков, и генетически содержат закрепленные в структурах неверные представления о мироздании" - пишет Роберт Хайнлайн в повести "Бездна" [34]. Действительно, мы говорим "солнце взошло", а это - метафора, закрепившая в языке птолемеевское геоцентрическое представление о вселенной. И хотя мы все знаем, что Земля вращается вокруг Солнца, а не наоборот, мы продолжаем использовать данную метафору [9]. В упомянутой выше повести Хайнлайн создает идеальный язык, который вот уже несколько столетий ищут философы: "Спидток не содержит тех ошибок, которым изобилует английский, ибо он структурирован так же, как реальный мир" [34]. Таким же четким отображением реальности был и "Вавилон-17" Дилени: "Вавилон-17 - такой точный аналитический язык, который снабжает вас техническим мастерством в любой ситуации, в которой вы окажетесь" [19]. Думая на Вавилоне-17 героиня делает сложные выводы о свойствах Вселенной.
     Фантастика, как и философия, размышляет о языке. Вполне возможно, упомянутые выше писатели-фантасты не читали работ Уорфа, Сепира, фон Гумбольдта или Платона, но "нащупали" философские идеи о языке чисто интуитивно. Точно также, как интуитивно фантасты вот уже сто лет "предсказывают" научные открытия.

Литература:
     1. Meyers W. Alien and Linguists. The University of Georgia Press. Athens. 1980.
     2. Niven L. Words in Science Fiction//The Craft of Science Fiction. N.Y. 1977.
     3. De Camp S. Language for Time Travelers//Astounding, July 1938.
     4. Гаков Вл. Йен Уотсон: здорово, но не понятно//Фантакрим - MEGA. - 1992. - № 4. - С. 76 - 78.
     5. Гумбольдт фон В. О различии строения человеческих языков и его влиянии на духовное развитие человечества//Избранные труды по языкознанию - М.: Прогресс, 2000.
     6. Платон. Кратил//Античные теории языка и стиля - СПб.: Алетейя, 1996.
     7. Серебрянников Б. А. Роль человеческого фактора в языке. Язык и мышление. - М.: Наука, 1988.
     8. Телия В.Н. Метафоризация и ее роль в создании языковой картины мира//Роль человеческого фактора в языке - М.: Наука, 1988.
     9. Троцкий И. Проблемы языка в античной науке//Античные теории языка и стиля - СПб.: Алетейя, 1996.
     10. Уорф Б. Отношение норм поведения и мышления к языку//Зарубежная лингвистика, т. 1 - М.: Прогресс, 1999.
     11. Философия. Вводный курс. Ричард Поупкин, Аврум Строл - М. 1997.
     12. Флоренский П. Имена - М.: АСТ. Фолио, 2001.
     13. Хайдеггер М. Путь к языку//Время и бытие - М.: Республика, 1993.
     14. Хайдеггер М. Из диалога о языке. Между японцем и спрашивающим//Время и бытие - М.: Республика, 1993. Библиография фантастики:
     15. Willis C. Time Out//Impossible Things. Bantam Books. N.Y. 1994.
     16. Арнасон Э. Пять дочерей грамматистки//Если. - 2002. - № 3.
     17. Вэнс Д. Языки Пао. - М.: АСТ, 2000.
     18. Дилени С. Вавилон-17//Шестой дворец. - М., 1991.
     19. Дилени С. Баллада о Бете-2//Пересечение Эйнштейна. - М.: АСТ, 2002.
     20. Дилени С. Нова//Пересечение Эйнштейна. - М.: АСТ, 2002.
     21. Дилени С. Пересечение Эйнштейна//Пересечение Эйнштейна. - М.: АСТ, 2002.
     22. Дилэни С. Время, точно низка самоцветов//Пересечение Эйнштейна. - Киев, 1993.
     23. Корнблат С. Две судьбы//Библиотека Мошкова.
     24. Ле Гуин У. Правило имен//Библиотека Мошкова.
     25. Лем С. Солярис//Собрание сочинений в десяти томах. Т. 2. - М.: Текст, 1992.
     26. Лукин Е. Словесники//Щелк! - М.: АСТ, 2001
     27. Лукьяненко С. Холодные берега. - М.: АСТ, 1998.
     28. Лукьяненко С. Близится утро. - М.: АСТ, 2000.
     29. Нивен Л. Нейтронная звезда//Легенды освоенного космоса. - М.: АСТ, 2002.
     30. Оруэлл Д. 1984//библиотека Мошкова.
     31. Сильверберг Р. Время перемен//Наковальня времени. - М.: Вече, 1993.
     32. Уиллис К. Посиневшая луна//Неразведанная территория. - М.: АСТ, 1997
     33. Хайнлайн Р. Бездна//Миры Роберта Хайнлайна. Т. 24. - М.: Полярис, 1994.
     34. Чан Т. 72 буквы//Если. - 2002. - № 3.
     35. Чан Т. История твоей жизни//Если. - 2000. - № 2.
     36. Черри К. Район Змеи//Район Змеи. - Екатеринбург: КРОК-Центр, 1993.